От исторического города к новодельному фантому: механизмы перерождения

Сохранение архитектурного наследия XX в
Круглый стол по проблемам сохранения архитектурного наследия XX в., прошедший в рамках посвященных 100-летию А.Душкина мероприятий, вызвал бурную полемику о том, как спасти исчезающую старую Москву. Очередная вспышка общественного недовольства политикой разрушения памятников столичной архитектуры вылилась в открытое письмо общественности В.В.Путину (см. www.muar.ru или «Известия» за 15 апреля). Одного из подписантов письма, известного специалиста по истории древнерусской архитектуры, а также реставрации и охране памятников, одного из авторов фундаментальной истории реставрации (Памятники архитектуры в дореволюционной России: Очерки истории архитектурной реставрации. М., 2003) Андрея Баталова мы попросили высказаться на страницах ПР по этому болезненному для всех культурных горожан вопросу.

Инфракрасные обогреватели под заказ вы сможете приобрести здесь!!!

В советские годы было написано много книг и статей о том, как большевики первыми в истории России задумались о спасении архитектурного наследия. Все прошлое Российской империи представлялось временем тотального уничтожения памятников. Как правило, приводился пример сноса в 1847 г. церкви Рождества Иоанна Предтечи на Бору в Кремле. Не желая тратиться на восстановление пришедшего в крайнюю ветхость храма, его, дабы избежать каких-либо толков в народе, быстренько разобрали. Этот поступок, осужденный знатоками и ценителями отечественной старины еще в XIX в., был любимейшим сюжетом историков советского времени. Ему противопоставлялся другой разговор Ленина с Бонч-Бруевичем о необходимости восстановления кремлевских соборов, пострадавших при обстреле. Сюжет был драгоценен: вождь с Бонч-Бруевичем своими широкими историческими спинами заслоняли последовавшее вскоре уничтожение кремлевских монастырей, церквей Благовещения на Житном дворе, Константина и Елены и многих других памятников, в том числе и отреставрированных в 20-е — 30-е гг.

С определенного момента советские идеологи усвоили, что вхождение в мировое сообщество сопряжено с заботой о собственных памятниках, хотя бы о некоторых. С чем же было связано осознание такой обременительной задачи? Чего они, первыми попробовавшие поджог неугодных строений с последующим сломом, так стеснялись? А секрет-то был в том, что задолго до того, как Ленин обратил внимание на последствие большевистского же обстрела Кремля, в Российской империи сложилась и система охраны памятников, и комплекс законодательных установлений, и своя реставрационная школа. И находилась эта система в полном соответствии с теми представлениями о ценности произведений прошлого, о подходах к их реставрации, которые существовали в ведущих европейских странах. Была в полной мере осознана неповторимость прошлого, невосполнимость утрат подлинных свидетельств истории народов, среди которых первое место занимали как раз памятники архитектуры. Новое, советское, отношение к наследию было много противоречивее. Создавались Центральные научные реставрационные мастерские, проводились реставрационные выставки, устраивались конференции, обсуждались новые подходы к реставрации и музеефикации. Одновременно в жертву идеологии и связанным с ней градостроительным проектам приносились те самые памятники, которые в силу еще не прерванной культурной преемственности с Российской империей обязывалась защищать. Вся подлинная история реставрации первых десятилетий советской власти — это борьба общественности за каждый памятник, путь вынужденных компромиссов в надежде при отступлении сохранить наиболее ценное. И здесь стоило бы вспомнить, что общественность эта была представлена прежде всего архитекторами. Маститые архитекторы старой школы, которые одновременно были, как правило, и реставраторами, и историками архитектуры, выступали в ряду первых защитников и спасителей памятников. Эта «старая» часть архитектурного цеха еще долго не могла смириться с поворотом к «доисторическому» периоду в сознании общества.

Возвращение к европейской цивилизации было достаточно долгим. Пришлось дождаться изменения идеологической модели советского государства, снова актуализировавшей историческое наследие. Прошли десятилетия активной реставрационной деятельности, сложились новые школы… и архитектор-практик окончательно разошелся с реставрацией и историей архитектуры. Синкретизм профессии распался под ударами хрущевской перестройки всей архитектурной деятельности. Образовалось два профессиональных пространства: в одном существовала архитектурная практика, в другом -реставрация и охрана памятников. Поэтому вся проблематика последней, материалы международных хартий о реставрации, об исторических городах оставались известными только узкому кругу специалистов. Разумеется, и при таком разделении оставалось место живому интересу к прошлому — почти у каждого архитектора-практика в доме можно было найти не только книги «Белой серии», но и собственные акварели, на которых теснились домики Гороховца, Юрьевца, башни Кирилло-Белозерского монастыря…

Однако все погружение в историю ограничивалось для новых архитектурных поколений лишь немногими годами студенческих практик по обмерам, живописи и рисунку. Акварели и рисунки на стенах оказывались памятью о молодости. «Белая серия» не препятствовала «естественному» стиранию белых пятен в исторической застройке, заполнению их типовым новостроем. Брежневское время тем не менее было в какой-то степени, «июлем» (пользуясь выражением Бориса Пильняка) советской России. Были бульдозеры, сокрушающие историческую застройку, но была и активная деятельность той части общественности, для которой наследие было или смыслом профессиональной жизни, или символом досоветской России, живым свидетельством той неубитой до конца страны, носителем памяти, не вымытой советскими брандспойтами. Определенные качественные изменения последовали уже в конце 1970-х — 1980-е гг., когда облик исторического города был признан самостоятельной ценностью, которую надо было сохранять и с которой надо было считаться. На долгие годы символом идеального отношения к исторической среде стал Суздаль и строительство в нем мотеля (М.Орлов, Ю. Ранинский и др.), тактично приглушенного, сохранившего уникальные городские панорамы и силуэт. В какой-то момент стало казаться, что для всего архитектурного цеха очевидна ценность наследия, необходимость тактичного вхождения в контекст. Это ощущение не сразу стало пропадать и при изменении общественноэкономической формации.

Перелом наметился в конце 1990-х гг. и оформился окончательно в начале третьего тысячелетия. Тот же самый архитектор, который еще в брежневское время рассуждал о масштабе города, мечтал о средовом подходе, принялся за уничтожение исторической среды. Тонкий слой исторического воспитания как-то неожиданно «слез», обнажив хрущевский нигилизм, дремавший до поры до времени. Разрыв поколений, а вместе с этим и преемственности со старой архитектурной школой, наконец совершился. Старинный тип архитектора ушел вместе с пожелтевшими страницами «Вестника Академии архитектуры СССР» далеко в анналы истории. Можно говорить сколько угодно о вине инвесторов, о давлении какой-нибудь администрации, но причина именно в отсутствии внутреннего сопротивления, в наивной уверенности в своем праве полностью переписывать историю и отдельного памятника, и отдельного города. Все вернулось к точке отсчета, к революционной архитектуре авангарда, не замечающего исторического масштаба, отрицающего его со страстностью Маяковского. В новом архитектурном процессе оказалась обесцененной именно та историческая рядовая застройка, которая определяет лицо города. Признаться в его сознательном уничтожении очень неприятно.

Поэтому, как и прежде, возникают эмблемы современной заботы о памятниках. Теперь это не хрестоматийный разговор Ленина с БончБруевичем, а восстановление храма Христа Спасителя, Казанского собора на Никольской… Под их прикрытием, как и тогда, движется бульдозер.

Когда-то в контексте полемики по поводу целостного воссоздания взорванного во время войны храма Спаса на Нередице теория реставрации обобщила международный опыт строительства новоделов и определила ситуации, когда их возведение является не только допустимым, но и необходимым. Все случаи, существовавшие в мировой практике и в советской реставрации, были связаны с ликвидацией или последствий войны, или стихийных бедствий. Восстановление храмов, разрушенных большевиками, вполне укладывается в этот ряд. Однако программа по ликвидации последствий большевистского разгрома была распространена на существующие здания. В апреле с.г. теория реставрации неожиданно дополнилась удивительной сентенцией московского мэра, высказанной им в статье, появившейся в связи с развернувшейся на страницах «Известий» полемикой по поводу уничтожения памятников архитектуры Москвы. Мэр указал, «что в московской культуре понятие копии иногда имеет не меньший смысл, чем оригинала. Потому что смысловая, историческая и культурная «нагрузка», которую несет в себе такая «копия», часто может быть и богаче, и глубже первоначального архитектурного решения».

Эх, если бы это открытие сделали раньше… Не надо было бы столетиями спорить о подлинности, полемизировать с Виолле-ле-Дюком, тратить время на заседания сначала в Императорском Московском археологическом обществе, затем в Императорской археологической комиссии, затем в ЦГРМ, минкультовских методсоветах. Следуя такому постулату, мы должны поверить, что бронзовые отливки для храма Христа Спасителя, сделанные по фотографиям, выразительнее и ценнее, чем подлинные белокаменные горельефы. Не многим известно, что далеко не для всех росписей храма Христа Спасителя удалось найти точную документацию, позволяющую повторить не только стилистику, но и иконографию. Также и копия Казанского собора на Никольской не возвращает в московскую архитектуру уникальный собор времен Михаила Федоровича, поскольку многие его формы были утрачены уже ко времени его первой реставрации П.Д.Барановским. Поточности воспроизведения они во многом уступают классическому примеру новодела — церкви Спаса на Нередице.

Однако легковесность выдвинутого Ю.Лужковым постулата весьма призрачна. На самом деле в нем значительно больше лукавства, чем исторической неискушенности -здесь не просто обобщается опыт восстановления разрушенных зданий, а готовится обоснование для сноса существующих. Нас хотят убедить в том, что любое здание может быть без ущерба для истории разобрано и воздвигнуто вновь. Это действительно открытие для мировой реставрационной практики. Ну ладно бы разобрали «Военторг», да и построили бы заново, но ведь и здесь сплошное лукавство. Для архитекторов под руководством М.Посохина, которым достался заказ, место на Воздвиженке лишь площадка для нового строительства. Что у них получится, можно себе представить, взглянув на триумфально задавивший ресторан «Прага» бизнес-центр, своими циклопическими размерами и карикатурной прорисовкой демонстрирующий полное неуважение не только к окружающей застройке, но и к жителю Москвы с его романтически-трепетными чувствами по отношению к Арбату. Рассмотрение предлагаемых Посохиным на месте «Военторга» проектов показывает, что здесь не будет сколько-нибудь близкой вариации на тему старого здания. Считается, что современный архитектор отлично «подправит» мастеров прошлого…

Мышление и архитекторов, и заказчиков отодвинулось более чем на 150 лет назад, выводя постепенно Москву за пределы европейской цивилизации. В этом нет ничего нового. Новое лишь в том, что современное отрицание истории имеет не концептуальную основу, как в 1920-х — начале 1930-х гг., а простейшую -финансовую, связанную со сменой владельца после возведения новодела. У преобразователей Москвы нет никакого градостроительного замысла, в реальном историческом городе они чувствуют себя как за экраном монитора, наполняя, к сожалению, не виртуальное, а реальное пространство компьютерной архитектурой.

В этом увлекательном занятии инвесторы, архитекторы и строители постоянно натыкаются то на старомосковскую застройку, сложившуюся в основном во второй половине XIX — начале XX века, то на здания сталинской эпохи. С первыми удается справиться достаточно тихо. Сложнее с крупномасштабными проектами 1930-х — начала 1950-х гг. Здесь начинает возникать новый аргумент — это отрицание художественной значимости целого периода отечественной архитектуры. Тезис не новый, в свое время послуживший апологетам сноса храма Христа Спасителя.

Для разгрома целого архитектурного слоя чрезвычайно удобным полигоном оказывается гостиница «Москва». Прежде всего, ценным архитектурным произведением она никогда однозначно не воспринималась. Предание, бытовавшее об истории ее создания, превращающее архитектурный замысел в результат некоего анекдота, судебная тяжба между Л.Савельевым, О.Стапраном и А.Щусевым лишали с самого начала гостиницу Моссовета некоей архитектурной легитимности. Победа сторонников сноса гостиницы позволяет начать активную реконструкцию других менее скандальных объектов, многие из которых действительно являются шедеврами архитектуры. Неизвестно, что останется после реконструкции от Дома на Моховой Ивана Жолтовского, а это он потрясал современников (даже тех, кто принципиально не был согласен с основной концепцией его автора) качеством исполнения. Если с ним произойдет то, что уже случилось с огромным количеством московских зданий, то его фасад станет лишь посмертной маской отечественного неопалладианства 1930-х гг.

В известинской статье мэр устанавливает свои критерии понятия «памятник», утверждая, что ими не могут быть, как он выразился, не только «хрущевки», но и «сталинки». Хочется спросить — почему? Может быть мэр не знает, что большинство сталинских зданий не просто созданы по индивидуальным проектам, но и принадлежат руке крупнейших мастеров архитектуры XX века? В отличие от объектов типового строительства каждый из них можно обсуждать именно с точки зрения искусства архитектуры, произведениями которой они являются. Это был целостный стиль, мастера которого мыслили не фасадами, а видели здание как единый организм — от столярки, от дверной фурнитуры до рисунка модульонов в антаблементах. Этот стиль можно называть неопалладианством, неоклассикой середины XX века, но он ушел в прошлое и стал принадлежать истории. Это был последний период рукотворной немассовой архитектуры. Поэтому и должен стоять вопрос об охране произведений таких мастеров, как И.Жолтовский, И.Фомин, А. Душкин, А.Власов и др., как памятников архитектуры XX века.

Оппоненты такого тезиса заявят, что его не поймут жители Москвы. Если иметь в виду несчастного горожанина, лишенного минимальных удобств, то ему не надо ни Жолтовского, ни Бурова, ни Шехтеля, ни Кекушева, никого и ничего, кроме жилых ячеек, колбасы и транспортных развязок. Но во-первых — о каких несчастных и обездоленных можно вести речь, когда цены на новое жилье в центре Москвы давно не опускаются ниже 2 тыс. долларов за квадрат? И второе — а что думает по этому поводу горожанин, осознающий себя именно москвичом и желающий жить в своем городе, а не в мегаполисе без лица и без прошлого?

Сейчас старательно уничтожается застройка внутри кварталов и скоро останется только линия уличного фасада, за которой будут выситься громады Дон-строя. В один прекрасный миг и эти кулисы падут, и мы проснемся с вами в другом городе, истории которого не больше десяти лет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *